×

12 Сентября 2014 18:10
3423
0

Основные темы:


— Какими проектами Юрий Аммосов занимался до прихода на нынешнюю должность? Как в работе на IT-рынке помогает ему опыт венчурного инвестора и история собственных стартапов?

— Что представляет собой Аналитический центр при правительстве РФ? Какие на него возложены функции? Каковы взаимоотношения центра с правительством, а также с иными общественными институтами?

— Оправданы ли разговоры об 1 млрд. долларов, которые будто бы по поручению правительства РФ должны быть выделены из Пенсионного фонда на венчурные инвестиции в IT-индустрию? Что на самом деле представляет собой поручение правительства?

— Должно ли государство больше инвестировать в высокорисковые инициативы, в том числе стартапы в области ИКТ? Хотят ли этого реально пенсионные фонды?

— Почему в России нет реальной статистики по успешности стартапов? Можно ли рассчитывать на прозрачность реальных сделок? Каковы наиболее крупные сделки на рынке IT? Каковы 2 категории игроков на этом рынке? Некоторые подробности о крупных инвестициях в IT-активы за последние годы.

— Что ожидает российский рынок в связи с западными санкциями? Много ли на российском рынке трансграничных инвесторов? Какие страны преуспели в этом больше других? Почему РосНано и РВК были почти единственными объектами интереса со стороны инвесторов из США и Великобритании?

— Могут ли себе позволить Google, Facebook или Amazon уйти с российского рынка? Можно ли говорить о надёжности китайских игроков на мировом рынке?

— Что могут предложить на рынке, кроме голоса, SMS и передачи данных, крупные мобильные операторы? Когда закончилась для них эра игры на мобильном контенте? 

— В чём суть постановления правительства об обязательной идентификации пользователей публичных Wi-Fi сетей? При каких условиях может быть обеспечена анонимность присутствия в Интернете? О чём говорит пример Сноудена? В чём главная проблема с личной информацией граждан?

— Останется ли на российском рынке «серая» техника и какую роль в этом процессе играет «дифференциальное ценообразование»? Почему одни и те же модели могут продаваться на разных рынках по разной цене?

— Когда и как именно 3D-принтеры изменят карту мирового производства? Почему легко напечатать в подсобке салона продаж мебель, игрушки, керамику и оружие, а мобильные устройства или боеприпасы – трудно? Какую роль в процессе новой индустриализации может играть Россия?

 

С.: Это JsonTV, и с вами я, Сергей Корзун. Сегодня в нашей студии — советник руководителя Аналитического центра при Правительстве Российской Федерации Юрий Аммосов. Здравствуйте, Юрий Павлович!

 

Ю. А: Добрый день, Сергей! Добрый день, дорогие радиослушатели!

 

С.: Начнем с небольшой справки. Ваша нынешняя должность — советник руководителя. В свое время вы были научным руководителем инновационного института при МВД, это уже в прошлом?

 

Ю.: Да, я оставил эту позицию пять лет назад.

 

С.: Какие-то еще должности занимаете?

 

Ю.: Преподаватель МФТИ.

 

С.:  И вы родились 1 октября 1969 года, верны ли наши сведения?

 

Ю.:  Они составляют, конечно, персональные данные по новому закону. Так что убедитесь, что вы зарегистрированы на их хранение (улыбается). Да, первого октября.

 

С.: Образование — МГУ им. М. В. Ломоносова, исторический факультет, не так ли?

 

Ю.: И Принстон.

 

С.: И Принстон.

 

С.: Почему историческое образование сменили на экономическое? Или дополнили?

 

Ю.: Вспомните начало девяностых. Мы все меняли профессии тогда.

 

С.: То есть вы вполне вписывались в этот тренд.

 

Ю.:  Конечно. Я не придерживаюсь той точки зрения, что образование дается раз на всю жизнь, так сказать, в чем родился, в том и живи. Люди вообще очень гибкие существа.

 

С.: Да, говорят, в течение жизни современного человека высшее образование нужно получать уже несколько раз. Может, с детьми будет еще дальше.

 

Ю.: Конечно.

 

С.: Какой была ваша точка входа в IT-бизнес? Как вы это определяете?

 

Ю.: Девяносто девятый год, Mail.ru. Я был там пятым сотрудником по счету. У меня до сих пор даже где-то хранится майка с номером пять.

 

С.: Какие проекты до нынешней вашей работы можете отметить? У вас ведь очень богатая история в этом вопросе, стартапы и прочее?

 

Ю.: Я столько всего делал, что перечисление займет как раз все время эфира. Главное, пожалуй, это то, что я преподаю студентам, продолжаю преподавать и буду делать это и дальше, что бы ни случилось.

 

С.: Ваш интерес — не только ИКТ-бизнес, но еще и венчурное финансирование. Вы даже книгу написали по этому поводу.

 

Ю.: Это все взаимосвязанные вещи. Инновации и венчурные инвестиции тесно связаны и будут и дальше связаны.

 

С.: Мне просто важно дать понять нашим слушателям, что у вас есть собственный опыт работы в венчурном финансировании.

 

Ю.: Да, достаточно богатый. Я в Nicole еще начинал это делать, еще до Mail.ru, большое количество фондов консультировал и создавал. Российская венчурная компания — это один из моих проектов. Опять-таки уже в прошлом, когда все только начиналось. Я помогал делать новосибирский IT-кластер, делал достаточно много проектов, связанных с инновациями, в российских регионах. Отдельно стоит выделить стартапы, несколько стартапов я строил сам, многим сайтам помогаю бизнес делать. Например, был проект ZaberPoint— это практически SlideShareодин в один. Только, к сожалению, в отличие от SlideShare, который делался в Калифорнии, ZaberPoint делался в России, и здесь тогда он не встретил понимания.

 

С.:  Если я правильно понимаю, вы вели в прошлом и блогерскую деятельность, когда появился «Живой журнал».

 

Ю.: Единственный читатель, для которого я пишу, это я сам. Наличие остальных читателей меня, честно говоря, не очень сильно волнует. То есть, если считать блогером этакого издателя-журналиста в одном лице, который сам себе обеспечивает и аудиторию, и рекламу, и контент, то нет, в этом отношении я не блогер. Не для славы, для забавы я пишу.

 

С.: Хорошо, поняли. Обратимся тогда к профессиональной деятельности. Можете описать примерный круг задач и суть работы Дирекции по инновациям и ваши функции в ней?

 

Ю.: Аналитический центр, где я сейчас работаю, — это исследовательское подразделение при Правительстве Российской Федерации. Не правительственная организация, подчеркиваю, а научная организация правительства России. Для сравнения, чтобы было понятно, какие еще научные организации у правительства России есть: МГУ, СПбГУ, Высшая школа экономики, Финансовая академия. То есть наш научный статус примерно такой же, как у МГУ или «Вышки», с той только разницей, что мы студентов не учим. Мы занимаемся только исследованиями. В интересах правительства России, в наших собственных интересах, в интересах заказчиков. Еще одна часть нашей работы — являться точкой входа общения и коммуникаций экспертов с правительством России. Собственно то, чем я занимаюсь последние полтора года, процентов на семьдесят состоит в том, что я собираю экспертов, задаю вопросы, слушаю, делаю выводы. Вот, собственно говоря, то, чем мы и занимаемся.

 

С.: Пишете аналитические записки, доклады.

 

Ю.: В том числе. Это работа не столько даже наша собственная исследовательская, сколько работа по обобщению и анализу того, что говорят другие исследователи. Это не только ученые: мы общаемся с корпоративными экспертами, с представителями общественных организаций, со СМИ, в общем, нет, пожалуй, такой категории людей, с которыми мы не разговаривали, за исключением разве что городских сумасшедших.

 

С.: В каком статусе ваши отношения, говорите, с правительством? Вы при правительстве, то есть это консультации ежедневные, еженедельные?

 

Ю.: Мы своего рода карманная консалтинговая фирма правительства.

 

С.: То есть по любому вопросу, который у них возникает, они могут обратиться к вам?

 

Ю.: Нам заказывают исследования, задают вопросы, просят давать заключения, мы реагируем.

 

С.: Насколько в решениях правительства чувствуете следы ваших предложений?

 

Ю.: Правительство не обязано следовать нашим советам или мнениям. Если оно считает нужным, оно это мнение, консультацию учитывает. Если не считает нужным, не учитывает. В конечном итоге решение принимает тот, кому отвечать за его исполнение. Мы госслужащими не являемся, вследствие этого за свои предложения и решения не отвечаем, таким образом, наш голос совещательный.

 

С.:  Понятно. Мы записываем эту программу 13 августа, в среду. Стало известно о поручении правительства по определенному расходу, скажем так, мягкой части пенсионного фонда. Один процент из этого предполагается отправить как раз на развитие, вроде как высоких технологий, что уже, как подсчитали эксперты, составит примерно один миллиард долларов. И это сравнивают с объемом, скажем, российского венчурного фонда за прошлый год. Насколько это большая цифра и куда будут расходоваться эти деньги?

 

Ю.: Это «Ведомости» все это написали?

 

С.:  «Ведомости» это написали.

 

Ю. Коллегам из «Ведомостей» не следует выдавать желаемое за действительное. В поручении этого нет.

 

С.: Что есть в поручении?

 

Ю.: В поручении нет даже суммы в один миллиард. В поручении нет Пенсионного фонда России. В поручении есть следующее: что ряд лиц и организаций, таких как Центральный банк, институты развития, Министерство финансов, Министерство экономразвития и ряд других, просят предоставить предложения по возможности инвестирования негосударственными пенсионными фондами в… ну и дальше перечень того, во что бы хотелось инвестировать. Если коротко, это вращающиеся инновационные компании, инвестиционные товарищества и прочие виды активов, которые в настоящий момент в перечнях НПФ  как разрешенные к инвестированию не стоят.

 

То есть в чем состоит инициатива? Думают, вводить или не вводить разрешения НПФом на то, чтобы расширять круг возможностей НПФ. Разрешить и приказать — это вещи, согласитесь, немножко разные. И еще эта инициатива достаточно не нова. Она у нас в аналитическом центре обсуждалась на круглом столе, вот год прошел, даже больше, как этот круглый стол проводил ваш покорный слуга. Я тогда еще обратил внимание, что, хотя мы хотели послушать всех, и институты развития, и инновационные компании, и венчурные фонды, потенциальные соинвесторы этого дела, и НПФы, собственно говоря, и страховые компании, которых эта идея касалась, я обратил внимание на очень интересную вещь. НПФы и страховые компании дружно эти приглашения проигнорировали, что, видимо, говорит о степени их интереса к этим предложениям. То есть в данном случае, даже если такое разрешение правительство даст, останется еще уговорить пенсионные фонды и страховые компании этим разрешением воспользоваться. А вот хотят или нет они воспользоваться, мы не знаем, я не знаю. Хотел узнать. Не смог, к сожалению.

 

С.: То есть вопрос в том, захотят ли сами эти фонды заняться венчурным инвестированием, вплоть до занятий более высокими рисками со всевозможной доходностью.

 

Ю.: Да, если какие-то НПФы меня смотрят, коллеги, скажите, пожалуйста, вам это вообще как, интересно? Вы это захотите сделать? Или институты развития будут убеждать и дальше правительство России, пока не придумают, что вас нужно туда из-под палки загонять? Тогда начнется уже всеобщее возмущение, что вас принуждают инвестировать в инновации. Давайте, может быть, разберемся, эта инновационная инвестиция, какой она интерес для рынка представляет? Вы не инвестируете, потому что вам не разрешено, или вы не инвестируете потому, что вам это не нужно? Может быть, голубые фишки — это все, что вам нужно для счастья, долговые обязательства. Кто знает? Мы не знаем. Эти вещи нужно знать, а не угадывать.

 

С.: В целом, с точки зрения экономики, если чуть-чуть подняться над сегодняшней ситуацией, должно ли государство инвестировать больше в инновационные технологии? С более высокими рисками. Особенно на нынешнем этапе. Еще можем этап санкций вспомнить сразу.

 

Ю.: У технологий главное достоинство не риск, а доходность. У нас почему-то принято считать, что инновационные компании доходны, только когда они зрелые. А стартапы — это, дескать, чистый риск, и никакого с них интересного дохода. Вот откуда такое мнение берется, я, честно говоря, не знаю. Но очень часто, когда с людьми разговариваешь, сталкиваешься с совершенно некорректным представлением о соотношении риска и доходности. Эта зависимость — прямо пропорциональная. Высокий риск и высокая доходность должны друг друга компенсировать. Есть такое понятие — riskadjustments, с поправкой на риск. Грубо говоря, если у вас при том же риске доходность ниже, деньги из этого сегмента уйдут в сегменты, где либо при том же риске более высокая доходность, либо где при той же доходности ниже риск. Это закон финансового планирования. Любой человек интуитивно поступит точно так же со своими собственными деньгами. Даже обезьяны, когда им предлагают выбирать между орехами и электрошоком, выбор делают очень правильный. Здесь то же самое. Вы не станете покупать более высокий риск за более низкую доходность. Стартапы тем и интересны, что не все из них доживают до зрелости, но те, которые доживают до зрелости, становятся во много раз дороже. Это компенсирует высокий риск. Пенсионные фонды находятся в той ситуации, когда им необходимо и сохранять основную долю своего капитала, и приумножать ее. И в этом отношении высокорисковые инвестиции интересны им не с той только точки зрения, что они их общий рисковый класс вниз тянут, а с той точки зрения, что они увеличивают доход на их капитал. Если пенсионные фонды так не смотрят на ситуацию, то убеждать их бесполезно. И ситуация здесь должна рассматриваться немножко иначе — можно ли зарабатывать хорошо на стартапах или нельзя. Если хорошо можно, то тогда возникает ситуация, в которой пенсионные фонды могут сами просить дать им такое разрешение, потому что они хотят этот актив доходный. Он им нужен для того, чтоб улучшить их портфельную доходность. А их к этому активу не подпускают, говорят, не стоит. Мол, играйте на поле, где доходности, может быть, пониже, но зато и риск меньше. Но если у нас такой ситуации не существует, если стартапы в России, предположим, денег не зарабатывают и являются расходом капитала, то тогда, естественно, вопрос стоит совершенно иначе. Нужно ли им дарить деньги и если да, то во имя чего?

 

С. Нынешняя ситуация какова, по вашим представлениям?

 

Ю. Вы знаете, а ситуация всегда одна и та же. Человечество, собственно, живет инновационным развитием с неолита до наших дней. Мы пришли туда, куда мы пришли, просто в силу того, что все время улучшаем качество жизни. Инновация, если сводить ее к базовому определению, это технологическое или деловое новшество, имеющее добавленную экономическую стоимость. Если инновация добавленной стоимости не создает, то это не инновация. Понимаете?

 

С. Россия в мировом масштабе находится в том же самом положении, что, грубо говоря, из десяти стартапов один приносит высокую прибыль, семь — убыточны, помирают, и два еле теплятся жизнью, отбивают свои деньги. То есть Россия отличается чем-то в это смысле от мира в целом, от более продвинутых технологически стран?

 

Ю. Вы знаете, мы бы хотели знать, но, к сожалению, не знаем.

 

С. То есть такой статистики нет?

 

Ю. Во-первых, нет статистики. У нас очень часто сведения по деньгам на входе и деньгам на выходе засекречены частными лицами, как будто это секрет. У нас очень любят обманывать или, скажем так, выдавать за истину, чтобы выглядеть лучше. Одни, например, скрывают очень большие сделки из каких-то там соображений, начиная от налоговых и заканчивая личной безопасностью. Другие могут запросто рассказывать истории про деньги, которых на самом деле не существует. Когда еще я только начинал заниматься этой статистикой, где-то в 2007 году примерно, мне пришлось из статистики, я тогда еще для «Эксперта» ее вел, выбросить сделку на 50 000 000. Во-первых, потому что эта сделка была больше, чем весь остальной рынок вместе взятый на ту пору, во-вторых, потому что я не верил в то, что эта сделка произошла. Это было знаменитое объявление Давида Якобашвили, что он инвестирует 50 000 000 на какие-то потрясающие противопожарные капюшоны. В общем-то, я был прав, потому что после этого объявления ничего не было слышно ни про эти деньги, ни про противопожарные капюшоны, значит, скорее всего, самой этой сделки тоже не было, только объявление. И не более того. Были, например, объявления о сделках, якобы состоявшихся. Через какое-то время, когда я начинал смотреть, что происходило, выяснилось, что стороны не договорились об условиях и никаких сделок не было. А в статистике они уже отразились. Или вот, например, стартап А. мне рассказывал, как один венчурный фонд с репутацией пообещал им на тот момент не самые маленькие деньги. Когда стали выяснять, а где же деньги, оказалось, что денег-то было в реальности на порядок меньше. Большую часть суммы фонд им щедро предложил трафиком  и технической помощью, то есть консультациями. Стартап, посмотревший, что получается от консультаций, отказался, сумма по документам осталась прежняя, трафик оказался некачественный, никакого результата не было, и в итоге все это хозяйство закрылось. Когда я спросил, сколько реально денег выплатили, выяснилось, что меньше миллиона рублей.

 

С. Может быть, вот и ответ на вопрос, почему пенсионные фонды неохотно идут в эту область. Ее непрозрачность определенная.

 

Ю. С прозрачностью у нас плохо. И могли бы идти, если бы было хорошо с доходностью. Но тут, кстати, интересная ситуация. Есть ведь очень высокодоходные сделки в Российской Федерации, которые проходили в прошлые годы. Вот, пожалуйста, «Аэлита» была куплена за 120 000 000 долларов, и IPO«Яндекса» — 11 миллиардов долларов. IPOMail.ru: порядка шести миллиардов долларов составила капитализация на момент старта торгов на бирже. Есть примеры непубличных пока компаний, не проданных, но которые тем не менее явно оцениваются в миллиарды. «ВКонтакте», например. Очень дорогостоящая компания. То есть можно заработать деньги хорошо.

 

Лидеры рынка будут в деньгах и будут с капитализацией. Но идея купить маленькое и продать большое не достигает подавляющего большинства интересантов. И у нас есть две категории игроков: первые играют помельче, не очень понимая, во что они, собственно, играют, а вторые могли бы играть по-крупному, но дожидаются заведомо выигрышных ситуаций, в которых они уже по большому счету со своими предложениями не нужны. Вот эти редкие исключения все были построены не в рамках общего инвестиционного процесса, а вопреки ему. Потому что, если посмотреть, допустим, на «Яндекс», «Яндекс» занимался поиском лет, наверно, шесть, как внутридомовой проект сетевого интегратора Comptec, прежде чем он превратился в интернет-продукт, и еще года два прошло, прежде чем к нему обратились первые инвесторы. И было это, кстати, на пике интернет-бума 2000 года, когда таких денег на наш рынок пришло в поисках интернет-активов очень много. И поздновато пришли, если честно. С Mail.ru та же картина. У Mail.ru были все шансы умереть в 2001 году, если бы не появился Миллер. Он, откровенно говоря, инвестировал последние деньги, которые у него были. Он просто не успел их все потратить так же быстро, как остальные, и у Миллера оставался фонд NedOst, и у NetBridge было где-то миллиона четыре или пять на счету, но это были живые и по тем временам большие деньги.

 

 Но опять-таки деньги вкладывались почему? Потому что это была возможность купить хороший актив совсем-совсем недорого. То есть это чисто банковская транзакция, не венчурная. «ВКонтакте»: стартовые инвестиции были более чем щедрые, а источник, скажем так, не из числа тех, с которыми охотно связывается уважаемый инвестор. Комментировать историю не буду в эфир, но желающий посмотрит и найдет, откуда «ВКонтакте» родилась. Это не секрет. И, казалось бы, пример Миллера, который достаточно агрессивно рисковал и не жалел тратить деньги на перспективные активы, в общем-то хорошо доказывает, что зарабатывать на российском рынке можно. И пример перед глазами, и возможности, другое дело, что этому примеру, к сожалению, никто не следует.

 

С. Хорошо. Не забыл вопрос про санкции, учитывая, возможно, временное, возможно, и долговременное отсутствие недорогих денег на рынке, будут ли активизироваться внутренние инвесторы и как-то государство, может быть, через пенсионные фонды, может быть, какими-то другими способами? Что прогнозируете?

 

Ю. Вы знаете, санкции — вещь обоюдоострая. Это ведь не только мы их лишаемся, но и они нас лишаются. Вообще, если посмотреть поток интереса за последние годы, я немного видел кросс-граничных инвестиций в Российскую Федерацию. Одно исключение, пожалуй, это Германия. Немцы, как и французы, достаточно много инвестировали в российские активы. Из Британии поток денег уже был значительно меньше. Да, еще скандинавы, «Киновек» и некоторые другие фонды. Скажем, сайт объявлений «Авито» — шведский фактически. Короче, шведы, немцы и французы — вот основные источники наших иностранных инвестиций. США и Великобритания, которые сейчас нам санкции объявили, нас ничего этим не лишают. У них и раньше интереса не было. Венчурных капиталистов из США и Великобритании сюда приглашали, они смотрели по сторонам с отсутствующим видом и оживлялись, только когда появлялись на горизонте РОСНАНО и РВК с вопросом «а не хотите ли вы инвестировать в наши фонды?» То есть на нас смотрели как на источник капитала, нефтяные деньги. Необразованные инвесторы, купят все что угодно. Но, это не особенно актуально, две-три пробных инвестиции РОСНАНО и РВК сделали за рубежом, но дальше не пошло. То есть, получается, по деньгам с застрельщиками санкций неизвестно, кто кого субсидировал. Немецкий бизнес, скорее всего, потеряет возможность эти деньги инвестировать. Но тут нужно понимать еще, что эти инвестиции — тоже не благотворительная вещь, у нас достаточно большой рынок. Не тот рынок, мимо которого можно пройти. И Google, Facebook, в меньшей степени Amazon не могут себе позволить совсем прекратить отношения с Россией. Если завтра, неважно, с какой стороны, с нашей или с их, всем американским сервисам будет приказано отрубить Россию, пострадают американские сервисы, а не русские пользователи. Или возьмем, допустим, e-commerce. В какой степени Amazon готова наш рынок отдать на раздел русским e-commerceи Alibab’е? А это, кстати, вполне реальная ситуация, Alibaba — это один из крупнейших онлайн-ретейлеров, и сейчас, когда электронную коммерцию начинают регулировать, китайские игроки очень активно выходят на российский рынок. Вы вводите правила, мы согласны играть по вашим правилам. Вы хотите, чтоб конкуренция была на честной почве, мы согласны здесь сильнее домистифицироваться. Или возьмем eBay, это тоже очень крупный игрок. Если eBay перекроют все платежи на Россию, ему будет очень тяжело. Более тяжело, чем России.

 

С. Возвращаясь к Китаю. Китайские игроки — это надежные игроки? Настолько же надежные, насколько считаются западноевропейские, или американские партнеры, или японские?

 

Ю. Что такое надежность?

 

С. Хороший вопрос. Может, сами и ответите, в чем надежность игроков на рынке? Дали деньги и все? Это как банк, дал кредит, и клиента уже не волнует, насколько он надежный?

 

Ю. Вы знаете, надежность е-коммерции, она такая, очень многогранная. Если ты заплатил деньги, ты можешь быть уверенным, что тебе поставили товар. Если тебе поставили товар, ты хочешь быть уверенным, что ты его можешь обменять или вернуть, если у тебя есть повод или желание хотя бы для обмена. Если ты выполняешь покупку, ты хочешь ее получить быстро, ты хочешь рассчитываться удобно, ты не хочешь ждать, ты не хочешь быть обманутым. В свою очередь, для игрока в е-коммерсе принципиально важно, чтобы у него была ясная прозрачная логистика, чтобы он мог опираться на местных партнеров. Российским игрокам тоже, в свою очередь, интересна конкурентоспособность по сравнению с глобальными игроками на домашнем рынке. Что из этого надежность, вопрос для меня пока открытый. Наверное, все вместе.

 

С. Переходим к другой теме. Эксперты J’sonConsulting обратили внимание на то, что в одном из своих комментариев вы утверждаете, что дополнительные услуги в мобильной связи можно списывать со счетов. Собственно, вопрос я сформулирую так — неужели мобильным операторам больше нечего предложить клиентам, кроме голоса, СМС и передачи данных? Как же тогда M2M, мобильные платежи и другие услуги, которые кажутся многообещающими?

 

Ю. То, о чем вы говорите, это не комментарий, а вывод большого аналитического доклада, сделанного коллегами под моей редакцией в конце прошлого — начале этого года. И наш вывод, в частности, состоит в том, что мобильные платежи как раз и являются возможным сервисом, который операторы действительно могут предоставлять, учитывая, что юридическая основа для предоставления мобильных платежей уже возникла и развивается база, которая позволяет операторам мобильные платежи осуществлять. Операторы могут думать об этом как об источнике дополнительного дохода. А вот то, о чем мы говорили, это продажи контента — звонки, игры, музыка, видеоклипы. Здесь, к сожалению, распространение смартфонов этот операторский бизнес подкосило полностью. В те дни, когда телефоны уже умели воспроизводить что-то интереснее, чем просто мидишная музыка, и только получили цветные экраны, продавать объявления «пошли короткие СМС всего за 3 доллара 99 центов на такой-то номер и получи картиночку», это работало. Или всякие там сервисы СМС-знакомств, всего 5 центов за СМС, да это работало, это приносило какое-то время очень большие деньги, а потом контентный бизнес неожиданно пришел в стагнацию, а затем начал сокращаться, а дальше он начал сопротивляться, но это сопротивление оказалось бесполезным. Несколько лет назад меня приглашали возглавить одного очень крупного контент-провайдера, не буду называть его. О мертвых уже не говорят ничего. Я этого  делать не стал, ровно по той же самой причине: я чувствовал, что роль моя будет в лучшем случае распорядителя на похоронах, в худшем меня будут хоронить вместе с бизнесом. Я не захотел.

 

С. Следующий вопрос. Обратимся к недавнему постановлению правительства от 31 июля, которое обязывает провайдеров услуг интернета через точку доступа Wi-Fiидентифицировать клиентов полностью, вплоть до паспортных данных. Насколько оправдан такой шаг? Мировой практике вроде как соответствует, почти во всех странах в той же гостинице, если я получаю Wi-Fi , я обязан как-то себя идентифицировать, и уже идентифицирован тем, что в этой гостинице нахожусь. Не станет ли это тормозом к развитию рынка?

 

Ю. Вы знаете, с постановлением все точно так же, как с этим поручением. В тексте не совсем то, что показали общественности. Те точки доступа, о которых идет речь, это, во-первых, точки коллективного пользования на Почте России, которые существуют. Вы можете зайти в отделение Почты России, там будет стоять компьютер, подключенный к интернету, может быть, он даже будет включен, но это я не обещаю. Но вопрос — а многие ли из нас заходят на почту за интернетом? Немногие, нет. Аналогично интернет-кафе, которых это тоже касается, но, честное слово, я и интернет-кафе то последний раз видел несколько дней назад и еще, помнится, заметил: надо же, какой динозавр! Как он жив до сих пор? Большинство интернет-кафе давно перепрофилировались или закрылись. Если раньше, допустим, десять лет назад, подростки могли прийти в кафе и зависнуть на целый день, потому что дома интернета не было, то сейчас интернет есть либо дома, либо есть мобильный интернет, который, кстати, вы покупаете вполне себе по паспорту, и в том, и в другом случае, либо где-то еще.

 

С. Ну если не брать интернет-кафе. Кафе, рестораны, техцентры, да практически любые общественные организации, каждая уважающая себя имеет бесплатный Wi-Fi для клиентов.

 

Ю. А вот у нас же здесь уже было разъяснение Минкомсвязи, которое объяснило, что к таким ситуациям оно не относится.

 

С. То есть парки, метро и все то, о чем писали последнее время, это тоже к этому не относится? Там будет по-прежнему анонимный вход?

 

Ю.  Если только не интерпретировать это постановление резиновым. Сейчас, наоборот, его интерпретируют, как в ситуациях, когда есть лицо, у которого действительно можно эти паспортные данные запросить. Вот и все. А что касается анонимности, то я боюсь, что вообще, честно говоря, граждане сильно преувеличивают свою анонимность в Сети. Для того чтобы быть полностью анонимным, вам мало не показывать никому паспорт. Вам нужно не просто подключаться через анонимизированные сети, и то, хочу напомнить, что сеть ТОР вообще-то финансируется Министерством обороны США. Не одно правительство, так другое знает, что вы там делаете. Вам еще нужно полностью анонимизировать свои устройства. То есть по возможности сменить MAC-адреса, убить полностью всю историю cookies, закрыть свой IP-адрес, подключиться через VPN на другую территорию, только так вы, может быть, заметете следы настолько, чтобы, прежде чем вас догонят там, где вы находитесь, уже успели из этой точки исчезнуть. Вы, в конце концов, поинтересуйтесь, как Сноуден хвосты заметал. И то, он успел их замести, когда за ним погнались, если не ошибаюсь, на 12 часов он обогнал своих преследователей. Вы обладаете знаниями Сноудена для того, чтобы бегать? И, самое главное, коллеги, а что вы скрываете? В 99 случаях из 100 это не желание, собственно говоря, что-то противозаконное совершить, а желание быть в одиночку, правильно? Но в данном случае по большому счету мало кто будет тратить ресурсы и усилия, чтобы выяснить ваши личные секреты. С приватностью у нас действительно большие проблемы. Но главная проблема не в том, что наши сведения не защищены так, как они должны быть защищены, а в том, что очень часто те, кто их должен защищать, на самом деле злоупотребляют защитой. Это старая римская поговорка — «кто будет стеречь стражей?» Я хочу напомнить, возвращаясь к Сноудену, когда был вскрыт масштаб слежки CIA за своими же собственными гражданами, именно это американцев возмутило больше всего. Не то, что CIA там за кем-то следило, а то, что оно следило за гражданами США, чего делать не имело права, не могло и, строго говоря, Конституция этого вообще в принципе не позволяет, запрещает прямо. То есть был нарушен базовый принцип Конституции США и конституционного строя США. Cамое главное, что возмутило, это то, что слежка велась не в интересах национальной безопасности, а люди подглядывали за чужими приватными фотками, за своими бывшими друзьями и подругами, мужьями и женами, за перепиской своих друзей, то есть, попросту говоря, злоупотребляли системой налево и направо в личных интересах. И вот это вот, к сожалению, главная уязвимость. Не в том уязвимость, что кто-то знает или не знает ваши паспортные данные. Я, как преподаватель МФТИ и специалист, в том числе по алгоритмам анализа данных, могу сказать — у вас на компьютере достаточно сведений, в том числе доступных по щелчку сразу или по желанию, с небольшим усилием, которые позволят вас из 7 миллиардов людей Земли идентифицировать точно, быстро, как по отпечатку пальца. Вы столько за собой оставляете уникальных следов, что не нужен паспорт. Вас уже и без паспорта найти можно. Проблема в другом — что люди, которые это могут сделать, не всегда относятся к вашей информации так, как они обязаны. «Кто будет стеречь сторожей?» И вот это общая беда. Наша, американская, всего мира.

 

С. А вот борьба с интернет-торговлей контрафактной продукцией, которую развернули российские ретейлеры. В частности, «Яндексу» предложено блокировать и отмечать определенным образом интернет-магазины с «серой» техникой, работающие через систему «Яндекс-маркет». Станет ли электроника менее доступной из-за этого и как вы оцениваете рынок вот этой нелегальной электроники?

 

Ю. Вы знаете, серой техники у нас действительно на рынке всегда было достаточно много. Но тут нужно понимать, что серая техника серой технике рознь. Существует, например, такое явление, как дифференцированное ценообразование. Оно состоит в чем? Мировые вендоры, и это касается не только вычислительной техники, но и автомобилей, и часов, и многих других вещей, продают товар в одну страну по одной цене, а в другую по другой. И используют, в том числе, административные рычаги, для того чтобы защищать эти ценовые дифференциалы. Вы, может быть, помните: несколько лет назад Porsche судилась с дилерами по поводу экспорта и ввоза из других стран фирменных запчастей. Porscheсчитала, что вправе в России запчасти продавать в два, в три раза дороже, чем она их продает в Германии. Наши дилеры пользовались тем, что привозили запчасти, выкупая их не у Porsche, а у других дилеров. Porsche считала, что это категорическое нарушение ее исключительных законных прав. Я не помню, как тогда было это дело решено в суде, к сожалению, но здесь вопрос ровно тот же. Допустим, одна и та же модель сотового телефона продается за одни деньги в Германии и за другие деньги в России. Во всех остальных отношениях это одна и та же «железка» с одной и той же фабрики на Тайване, в Китае, Сингапуре, Малайзии, один и тот же отклепанный на Филиппинах пластик, одна и та же прошивка, созданная в США. Дальше возникает вопрос — насколько законны претензии продающего вендора, что сотовый телефон с теми же идентичными характеристиками должен у нас продаваться дороже? А вот другой вариант, когда техника была введена с другими характеристиками, под видом другого, то есть имела место серая растаможка и серое декларирование, это уже, как видим, немного другой случай. Чтобы коротко резюмировать, что я хочу сказать, если белая техника таким образом может действительно как-то на нее  повлиять, пострадать, то ведь любой абсолютно «белой» техники не существует. Очень часто устройство, которое вы покупаете, не является стопроцентно уникальным для данного вендора, это родовая платформа, родовое устройство, на котором стоит бренд того или иного производителя. Или, например, мониторы. Популярная марка ViewSonic— это розничная марка крупного АМ-производителя, который также делал мониторы для брендов NEC, Nokia и Panasonic. Но при этом полностью аналогичные устройства NEC, Nokia и Panasonicстоят иногда процентов на 30-40 дороже. То же самое и с мобильными устройствами. Вполне может оказаться, что компания А — не буду брендов называть, чтобы не предъявляли претензии — на самом деле является шильдиком на китайском производителе «Дзянь-мень шень-жень». И вы можете купить у того же, допустим, Alibab’ы «Дзень-мень шень-жень» на три тысячи рублей дешевле, допустим, за шесть тысяч против девяти у белого бренда. В этом случае белый бренд, пытаясь защитить свое право продавать дорого, просто выстрелит себе на российском рынке в ногу. Знание-то ведь распространяется быстро.

 

С. Ну и последнее, наверно. Не удержусь. Довольно много шума наделала ваша статья, публикация на «Слоне» и впоследствии доклады, которые были сделаны в Красноярске, прогноз развития мировой индустрии в будущем и перемещение ее вновь в старые центры в Европу, вследствие использования облачных технологий и технологий 3D-принтеров, вообще печатания вещей на месте потребления. Вопрос сформулирую так — насколько это отдаленная перспектива и не переместится ли традиционное массовое производство в облачный сервис, своего рода продакшн-сервис, скажем. Может это быть?

 

Ю. Поправляю вашу ошибку. Мы не говорили в докладе про облачный аспект этих технологий вообще. Мы говорили про трехмерную печать. Это было. Облака — это как раз тот доклад, на который вы ссылаетесь, но в нем про это ничего не было. Мы обсуждали, что трехмерная печать действительно сделает возможными изменения в производстве. Но это не будет означать, что производство будет происходить где-то в облаке, то есть доступно от вас через интернет, а будет как раз наоборот. Производство придет к вашему дому. Вы сможете получать вещи, изготовленные не в Китае, а прямо в задней комнате салона, в котором вы эти вещи выбираете. Или в вашей квартире. К вам приехали мастера, развернули трехмерный принтер, выгнали вас из комнаты до вечера, а вечером у вас стоит еще тепленький и совсем как настоящий диван на 14 персон в форме, допустим, морской раковины, которого ни у кого больше нет.

 

С. Или любезно предоставленные АКМ, например. Его тоже уже печатают.

 

Ю. Да, кстати, оружие печатать не так-то сложно. Не такой уж это и сложный механизм на самом деле. Гораздо сложнее, например, напечатать боеприпас. А еще сложнее напечатать, к примеру, потребительскую электронику. Даже вот такую простую, как часы. Но к этому тоже придем. Сейчас прекращают действие некоторые ключевые патенты, выданные еще 15 лет назад на технологии, которые позволяют печатать не грубо и хрупкими материалами, а более качественными материалами и тонко. Это, во-первых, позволит сочетать печать нескольких материалов, прежде всего пластиков и металлов, в будущем также керамики. И, во-вторых, использовать для печати не ограниченный круг термопластиков, а более широкий круг веществ. И это означает, что объективное производство, то есть то, где мы придаем материалу некую форму, не удаляя из него фрагменты, а, наоборот, добавляя, сможет перейти близко к дому. Это не касается всего производства в целом. Но на первом этапе есть несколько групп товаров, где форма и есть основная ценность. Вот, пожалуйста, видите, вот чашка. Ваша чашка изготовлена, если не ошибаюсь, в плане дизайна во Франции, а изготовитель, по-моему, Китай. Короче говоря, сначала во Франции сделали вот этот дизайн чашки, потом передали его в Китай, в Китае эту чашку отформовали, она штампованная, судя по литейному шву. То есть простая, недорогая. Вот тоже литейный шов. Потом эту чашку упаковали, бумажкой обложили, к вам привезли. Чувствуете, сколько всего лишнего? Гораздо проще было бы, если бы был магазин посуды, в котором стоит принтер, у продавца тысяча дизайнов чашек на любой вкус. Вы полистали, выбрали чашку себе по душе. Заказали 24 штуки, очень хорошо. Попейте кофе, прежде чем вы допьете кофе, ваши чашки будут готовы. И выносят вам эти чашки в коробке, упакованные, «тепленькими». Всё. То расстояние, которое должны контейнеры с чашками проехать, склады в Подмосковье, на которых эти чашки должны лежать, машины, которые с выхлопами эти чашки везут, — все это исчезло. Полностью. Нет этого. Дистанция от французского дизайна… И самое главное, а французский дизайн-то тогда там зачем? Когда этот дизайн могут делать, собственно говоря, промышленные дизайнеры из Петербурга, из Нижнего Новгорода, из Новосибирска.

 

С. Если они там остались. Или если они там выросли.

 

Ю. Если они там будут.

 

С. Вот это и есть, собственно, чтоб завершить, шанс России на новое вхождение в пул индустриализации?

 

Ю. Это вторая индустриализация. Она пойдет по всему миру. Печатать будем сначала посуду, сантехнику, детские игрушки и мебель. Потом, когда нормально научимся работать и с металлами, а также появится робототехника, которая необходима, чтобы собирать устройства точнее, чем это люди делают, начнем печатать электронику. Пострадает Восточная и Юго-Восточная Азия, которая сейчас использует людей в замену роботов и пользуется недорогой, но все же имеющей цену во времени и в расстоянии перевозкой по морю. Пострадают морские перевозки, и в первую очередь Сингапур. А вот развитые страны, где потребители-то и находятся и где находятся дизайнеры, выигрывают. И мы тоже можем выиграть. Вот таков кратко вывод моего доклада.

 

С. Спасибо огромное. Я напомню всем, что в студии Json.tv был Юрий Аммосов, советник руководителя Аналитического центра при Правительстве Российской Федерации. Спасибо. Надеюсь, это не последняя встреча, заходите еще. Будущее — перед нами, практически у наших ног. Всем счастливо!